Добро пожаловать на форум «Клуб любителей детективов» . Нажмите тут для регистрации
Октавус Рой Коэн "10 мини-рассказов"*
Octavus Roy Cohen
За свою жизнь американский журналист и писатель Октавус Рой Коэн выпустил более 50 книг, в которые вошли юмористические и детективные романы, пьесы и рассказы. Он также много писал для журналов, создавал сценарии для радио, кино и телевидения.
В период с 1926 по 1930 годы по заказу популярного в то время еженедельного журнала «Collier`s» Октавус Рой Коэн написал серию мини-рассказов. В этих рассказах много иронии и метких жизненных наблюдений. Правда, по жанру их нельзя отнести к детективу, однако в каждом рассказе есть некая логическая загадка или неожиданный сюжетный поворот, что придает рассказам вполне «детективный» оттенок.
В данном топике представлены рассказы, переведенные участниками Клуба "Форум любителей детектива"
-
ВНИМАНИЕ
Весь материал, представленный на данном форуме, предназначен исключительно для ознакомления. Все права на произведения принадлежат правообладателям (т.е согласно правилам форума он является собственником всего материала, опубликованного на данном ресурсе). Таким образом, форум занимается коллекционированием. Скопировав произведение с нашего форума (в данном случае администрация форума снимает с себя всякую ответственность), вы обязуетесь после прочтения удалить его со своего компьютера. Опубликовав произведение на других ресурсах в сети, вы берете на себя ответственность перед правообладателями.
Публикация материалов с форума возможна только с разрешения администрации. - Содержание
-
Аттракцион
Я, в общем-то, не была удивлена, когда Элси вдруг объявилась с мужем. Она принадлежала к тому типу девушек, которым обязательно все надо попробовать. Возьмите ее в какой-нибудь парк развлечений, и она прокатится на самом головокружительном аттракционе и съест самый большой хот-дог, хотя ненавидит и то, и другое.
Могу представить, как она решила выйти замуж за Эдди Уотсона. Брак был для Элси чем-то таким, о чем, как ей казалось, она имела полное право узнать.
Но когда две девушки в течение пяти лет живут, как сестры, делясь друг с другом деньгами и секретами, немного странно, если одна из них однажды знакомит вас с высоким красивым блондином и сообщает, что отныне они муж и жена.
Нас с Элси всегда объявляли как "Сестры Элси".
Сестры, артистки музыкального жанра. Мы не были в "Паласе" звездами, но зато у нас и не случалось таких травм, которые получали акробаты под лучами софитов. Но, конечно, на самом деле мы никакие не сестры. И, раз уж зашла об этом речь, меня зовут не Элси, хотя у нее-то как раз именно это имя. А я Кейт, но, как мне кажется, это имя не очень подходит для варьете.
Как только Элси вернулась из отпуска, я сразу почувствовала неладное, а когда она познакомила меня с Эдди и сказала, что это ее законный муж, я поняла, что предчувствия меня не обманули.
Эдди неплохой парень. У него есть шарм и обаяние. Он высокий, широкоплечий и не обременен глупым самолюбием. Он был вполне готов делиться с Элси своими заработками и даже был согласен дополнительно подрабатывать, пока мы вечерами работали в театре.
По правде говоря, он не был тем человеком, за которого Элси должна была выйти замуж. Ей нужен был кто-то степенный и деловой. Не прошло и трех месяцев после их женитьбы, как Элси начала понимать, что это такое, потому что она ходила везде с таким выражением лица, какое бывает у ребенка, который выпросил себе лодку, но не подумал о том, что ему негде будет на ней плавать.
Ей нравился Эдди, но он не подходил ей в качестве мужа, и она это знала. И я знала, что она это знала. И она знала, что я знала, что она это знала. Что же касается Эдди…
Нет, я его не критикую. Он никогда не бывал в плохом настроении, никогда не скандалил и, если тратил деньги из зарплаты Элси, — что случалось довольно часто, — то не слишком много. Ко мне он тоже был добр, хотя вы могли бы подумать, что его, возможно, раздражало то, что я забирала половину недельного заработка нашего дуэта. Но Эдди был человеком широких взглядов, как он частенько говаривал мне. И, понимаете, он настаивал на том, чтобы и на гастроли ездить вместе с нами. Говорил, что постоянная работа и он не созданы друг для друга. И я думаю, что именно поэтому он всегда был таким цветущим.
Он говорил, что я славная девушка, одобрял то, что мы делали вместе с Элси, и, естественно, утверждал, что Элси — малышка что надо.
Как я уже сказала, мне не потребовалось много времени, чтобы понять — Элси совершила ошибку.
Должно быть, я поняла даже раньше, чем это дошло до самой Элси. Она вляпалась во что-то такое, из чего не знала, как выбраться… Но очень хотела выбраться. И я решила ей помочь.
Конечно, я бы ни за что не стала делать того, что я сделала, если бы Элси была счастлива. Но, как и в случае с парковым аттракционом, с которого она была рада побыстрее сойти, брак явно тяготил Элси. Да и вообще, я сделала ей немалое одолжение, как позже она сама призналась.
Я совсем не похожа на Элси. Она — легкомысленная блондинка, а я — строгая брюнетка. Классическая, знаете ли. Мне кажется, я могла бы блистать в каком-нибудь мюзикле, если бы продюсеры заметили меня, когда я была моложе. Но, так или иначе, учитывая количество скабрезных шуточек, которыми меня одаривают каждую неделю, думаю, что я до сих пор выгляжу весьма привлекательно.
В общем, я решила переключить внимание этого дурачка Эдди на себя. Он был из тех парней, на которых любая женщина может произвести впечатление, если только она будет постоянно восхвалять их достоинства. А он любил, когда его хвалили.
Заметьте, я не говорю, что Эдди был ловеласом. Ничего подобного. Он и вправду был неплохим парнем. Но не такой уж завидной партией. Не их тех, кто должен был родиться миллионером, если бы его папашу не угораздило заделаться обычным каменщиком. Просто он был не того типа, который нужен Элси, хотя я никогда не возражала против того, чтобы он везде и всегда был с нами.
Ну, я дала ему понять, что считаю его чрезвычайно умным — и в этом он, безусловно, был со мной согласен. Я часто спрашивала его совета относительно наших выступлений, а потом даже не прислушивалась к его излияниям. Он любил поговорить. Говорил, что чувствует реальную пользу от своих предложений, и что ему нравится принимать участие в наших делах. И он всегда был внешне очень элегантен. Классический тип. Такой же, как и я. Элси была совсем другая. Они не подходили друг другу, и я знала, что Элси была благодарна мне за то, что я показала ей все в истинном свете и дала ей шанс расторгнуть брак.
Как бы то ни было, но мне это удалось. Этот простофиля увлекся мною, как мальчишка.
Мне это было даже приятно. Не только потому, что я добилась своего, а потому, что я знала, что оказываю Элси большую услугу. К тому же это было просто забавно.
Наконец, когда я цепляю Эдди на крючок и связываю по рукам и ногам, я иду прямо к Элси и все ей выкладываю.
— Он не достоин того, чтобы женщина тратила на него свое время, — говорю я ей, — не говоря уже о ее деньгах. Поэтому, чем быстрее ты с ним разведешься, тем скорее ты снова станешь счастливой.
Элси меня обнимает и целует.
— Пожалуй, ты права, Кейт, — говорит она. — И если ты можешь уговорить Эдди согласиться на развод…
Это оказалось так же просто, как скормить обжоре яблочный пирог. Меня, правда, удивило, что Эдди не потребовал никакой денежной компенсации.
Так я уберегла Элси от ошибочного брака. Она счастлива, как никогда, хотя и продолжает время от времени кататься на головокружительных аттракционах.
Эдди? Ну, да… Он по-прежнему ездит с нами на гастроли.
Ага. Я вышла за него замуж. -
Утрата иллюзий
ПРЕБЫВАЯ в возрасте бесшабашной молодости, Норман Бендер был одинок. Один пожилой джентльмен, с которым он был знаком, — человек с ястребиным взором и невероятной способностью видеть других насквозь, — говаривал, что Норман родился слишком поздно для своего поколения.
Это было абсолютно верно: юноша выпадал из круга своих ровесников. Он, скорее, был похож на героев старомодных романов ГорациоЭлджера*. Застенчивый и впечатлительный, совершенно не задумывающийся о том, что он был красив собой и хорошо сложен, Норман приехал из глубинки и устроился на работу в крупную аптеку. Город, в котором проживало около двухсот тысяч человек, ослепил его. Несколько месяцев после своего приезда Норман вечерами бродил по ярко освещенным улицам в счастливом оцепенении.Horatio Alger, Jr. (1832–1899 гг.) — американский писатель, поэт, журналист и священник, считающийся одним из самых плодовитых американских литераторов 19 века. Благодаря творчеству Элджера в американском литературоведении появился такой термин, как «элджеровский герой»: бездомный мальчик, который с помощью тяжелого честного труда и благородных поступков достигает успеха.
Но из всего, что поражало Нормана, особенно выделялись две вещи. Во-первых, это были сверкающие дворцы, в которых показывали кинофильмы. Каждый вечер там можно было увидеть скромную фигуру юноши, который сидел в темном углу зрительного зала и заворожено смотрел на мерцающий экран. Он сидел, подавшись вперед, в напряженной позе, с сомкнутыми челюстями. Легкая улыбка играла в уголках его чувственного рта. Здесь он мог мысленно перенестись в мир романтики и отрешиться от мрачной действительности, с которой он ежедневно сталкивался.
Ну, а второе, что приводило в недоумение Нормана и ставило его в тупик, — это ранняя женская зрелость, отличавшая девушек его возраста, с которыми ему ежедневно приходилось контактировать.
С утра до ночи нескончаемый поток крикливых, надушенных, суетливых и без умолку болтающих девиц проносился через аптеку. Они знали, чего хотели, и громко заявляли об этом. Некоторые из них выглядели, как очаровательные феи, одетые в довольно откровенные платья с шифоновыми рукавами. Они легко и непринужденно разговаривали как друг с другом, так и с парнями, с которыми случайно сталкивались у стойки с газированной водой. Они вели себя раскованно, не осознавая при этом своей собственной свободы. Их современная девичья мудрость была странной, незрелой и какой-то извращенной. Однако Норман Бендер смотрел на них совсем другими глазами. Для него они были женщинами: хрупкими, нежными существами забытого века; слабыми и покорными девушками, которым требовалась мужская защита.
Для большинства девушек, которые обращали на Нормана хоть какое-то внимание, он был в большей степени объектом для шуток. Некоторые пытались «пудрить ему мозги», как они выражались. Их усилия вознаграждались тем, что Норман сильно краснел, смущался и старался побыстрее ретироваться. Со временем они престали подшучивать над ним, потому что никакой потехи не получалось.
Но были и те, кто не мог оставить его в покое. Это были, в основном, самые яркие представители девичьего племени: женщины, чьи интересы простирались несколько дальше, чем модные саксофонные пассажи.
В частности, была одна: стройная зрелая блондинка, которая решила, что этот парень ужасно своеобразен, и которая неизменно настаивала на том, чтобы обслуживал ее именно он. Она врывалась в аптеку, как ураган, источая жизненную силу, здоровье и радушие, и разыскивала его.
— Доброе утро, — говорила она, уставившись на него своими большими голубыми глазами.
— Доброе утро, мэм.
Это «мэм» забавляло ее. Но также вызывало интерес.
— Мне нужна пудра, губная помада и… и…
Она выдерживала долгую паузу, выбирая покупки. В эти минуты она изучала парня. И со временем она увидела, что он стал по-особому реагировать на ее появление.
Она знала, — задолго до того, как он сам заподозрил это, — что ей удалось приподнять завесу его самоотречения. Через месяц или около того он уже мог достаточно непринужденно разговаривать с ней. Она звала его Норман, и он спокойно допускал, что она обращается к нему по имени. Вот так, постепенно, у прилавка с туалетными принадлежностями их знакомство переросло в странную дружбу — пока еще платоническую, но явно переходящую в нечто более глубокое.
По вечерам Норман продолжал ходить в кино, однако теперь все героини фильмов казались ему стройными блондинками с голубыми глазами… А девушка с удивлением ловила себя на том, что она все чаще думает об этом пареньке…
Она была воплощением его юношеских грез. Она была нежной, ласковой и очень женственной. Их дружба раскрывалась, как сказочный цветок. Именно она держала в руках поводья их отношений, и, в конечном счете, именно ей пришлось сделать первый шаг.
— Чем ты занимаешься вечерами, Норман?
— О… просто гуляю. Но обычно хожу в кино.
— Ты любишь кинофильмы?
— Да, мэм. Очень люблю.
— Ты ходишь в кино один? — в ее голосе послышались нотки осуждения.
— О, да, мэм.
— И ты не водишь туда свою девушку?
— Нет, мэм, — Норман покраснел. — У меня… у меня нет девушки.
Она глубоко вздохнула и наклонилась над прилавком.
— А ты не хотел бы прийти ко мне в гости?
У Нормана замерло сердце.
— О… — пролепетал он.
— Сегодня вечером, — удивляясь сама себе, быстро проговорила она. — Приходи в девять.
Она повернулась и ушла, оставив ему перед этим свой адрес.
Весь остаток дня Норман Бендер двигался, как во сне. Он вдруг сообразил, что даже не знал ее имени. Она всегда делала покупки в аптеке и никогда не просила, чтобы товар доставили на дом. По дороге с работы он купил себе новый галстук.
Ровно в девять он вошел в фешенебельный многоквартирный дом и отыскал нужную квартиру. Дрожащим пальцем он дотронулся до звонка.
Она сама открыла дверь. Она выглядела сногсшибательно: стройная, красивая, эффектная, как яркая вспышка молнии. Но когда она закрыла за ним дверь и повернулась к нему, он увидел, что она находится в некотором замешательстве.
— Входи, Норман…
И пока он неуверенно топтался в прихожей, она поспешила объяснить:
— Мне ужасно жаль, что я не могла позволить тебе прийти до девяти часов. Но мой муж не уходит раньше половины девятого.
Норман Бендер замер как вкопанный. До него не сразу дошел смысл ее слов.
— Ваш… ваш муж? — недоверчиво спросил он.
— Ну да, — она сделала попытку засмеяться. — Не говори мне, что ты даже не подозревал, что я могу быть замужем!
Это было так, словно кто-то плеснул ему в лицо стакан ледяной воды. Его голос, как обычно, был тих, но возле губ появилась упрямая складка, которую она никогда прежде не видела. Он обошел ее и взял шляпу.
— Мне очень жаль, но я не могу остаться, мэм.
Она положила свою руку ему на плечо.
— Ты уходишь? Но ведь…
— Да, мэм. Думаю, так будет лучше.
— Ты что, боишься? — в ее голосе послышались истерические нотки. — Ты боишься моего мужа?
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Нет, мэм. Я боюсь не его…
Двигаясь, как во сне, он направился в центр города. Дошел до аптеки. Хозяин в изумлении выгнул брови.
— Посмотрите-ка, кто пришел, — оживленно воскликнул он. — Почему ты не в кино, Норман?
Юноша как-то по-новому — с вызовом — посмотрел на своего работодателя.
— В жизни больше не пойду в кино! — резко ответил он. -
День скорби
НЕСМОТРЯ на то что он был удивительно красив и явно обладал деньгами, женщины в игорных залах казино Монте-Карло не рисковали заговаривать с Роджером Холстедом. Его худое, резко очерченное лицо отпугивало их, и, хотя там было много незамужних женщин, алчно поглядывавших на стопку стофранковых фишек у него в руках, холодная сдержанность защищала его от обычных в таком месте предложений составить компанию скучающему мужчине-игроку.
Этим вечером Холстед не стал изменять правилам, которые он установил для себя несколько недель назад. Он поужинал в своем номере в отеле "Париж", потом неторопливо прошелся по парку, прилегающему к казино, и, наконец, вошел в роскошно отделанные двери. Он сдал в гардероб пальто, шляпу и трость и прошел в игорный зал, где передал десять тысячефранковых банкнот кассиру за специальной перегородкой и получил взамен горсть фишек, на самой малой из которых красовалось число "100".
Холстед равнодушно уселся за стол рулетки, разложил свои фишки, несколько секунд смотрел на танцующий шарик, а потом сделал ставку. Две женщины — явно постоянные обитательницы этого места — переглянулись. Уже почти два месяца они наблюдали, как этот лощеный американец каждый вечер приходил в казино, как он без всякого интереса играл, как проигрывал довольно крупные суммы и как потом уходил. Они решили, что сам процесс игры нужен ему был только для того, чтобы отвлечься от каких-то своих мыслей. Даже к редким случайным выигрышам он не проявлял никакого интереса.
Эти женщины говорили о нем. Они были умны и чувствовали некую трагичность ситуации. Они достаточно знали жизнь и мужчин, чтобы проникнуть сквозь завесу мрачности на лице Холстеда и понять, что в основе его ежевечерних действий лежит какая-то ужасная цель.
И они были гораздо ближе к истине, чем даже могли себе представить. Будучи весьма состоятельным человеком, Холстед много лет жил во Франции. Два года назад он познакомился с одной девушкой-француженкой, которая была на пятнадцать лет моложе его. Поухаживав за ней некоторое время, он сделал ей предложение, и они поженились. Но у них не было никаких общих интересов и вкусов, поэтому со всей очевидностью было ясно, что их брак будет неудачным.
К несчастью, он был безумно в нее влюблен. Ее же увлечение им оказалось мимолетным, как взмах крыльев бабочки: один месяц страсти, а потом унылое однообразие. Но он, в своей слепой одержимости, не видел правды до тех пор, пока однажды утром не проснулся и не понял, что она от него ушла. Оставила лишь краткую, беспечную и вместе с тем жестокую записку о том, что она уходит к другому.
Это было в Ницце. Он подавил в себе импульсивное желание немедленно покинуть Ривьеру. Он чувствовал, что она где-то недалеко. Она и тот мужчина, ради объятий которого она его покинула. Он горел желанием встретиться с ней. А больше всего он желал встретить того мужчину (она упомянула в своей записке, что он был французом), который осквернил его единственную мечту.
Главный крупье встретил Холстеда холодной официальной улыбкой. Он был намного моложе американца, но на его лице уже были написаны профессиональная невозмутимость и абсолютная бесстрастность, которые характерны для тех, чей бизнес заключается в манипулировании чужими деньгами. Холстед ответил такой же холодной улыбкой, закурил сигарету, бросил стофранковую фишку на "17-20шеваль"*и проиграл.два взаимосвязанных друг с другом числа на рулеточном столе. Игрок выигрывает, если шарик рулетки попадает на одно из этих чисел
Он играл невнимательно и рассеянно. Он вообще не думал ни об игре, ни о своих шансах на выигрыш. Время от времени он поднимал спокойные серые глаза и окидывал взглядом игорный зал. Возможно, однажды вечером его жена — жена, бросившая его, — появится здесь. Он не знал, что бы он стал делать, если бы увидел ее, но он знал, что его душа жаждала ее увидеть. Один или два раза он поймал на себе взгляд крупье, лицо которого было столь же невыразительным, как и у Холстеда. Казалось, что между игроком и крупье установилась некая странная связь. Связь с оттенком какой-то враждебности.
Сегодня удача явно отвернулась от Холстеда. Он переходил с чисел на "дюжины" и "колонки". Он даже пытался ставить на равные шансы: малые и большие числа, черное и красное, чет и нечет. Он не то, чтобы хотел выиграть, но постоянный проигрыш, в конце концов, наскучил ему. Холстед поднялся из-за стола. Распихал по карманам своего смокинга фишки на три тысячи франков, которые еще у него остались. Эти фишки он понес кассиру, чтобы обменять их на наличность.
Кассир — невысокий мужчина с маленькими бегающими глазками — обратился к нему по-французски.
— Вы — месье Холстед?
— Да.
Кассир быстро пересчитал фишки и выложил на стойку небольшую пачку тысячефранковых банкнот.
Холстед нахмурился.
— Вы, определенно, ошиблись. Я дал вам фишек на три тысячи франков. А вы даете мне десять тысяч.
Кассир уверенно кивнул головой.
— Никакой ошибки. Таково желание руководства. Месье не должен сегодня проигрывать.
Холстед начал сердиться.
— Я не понимаю, о чем вы говорите. Я играл… И проигрывал…
— Но руководство не желает, чтобы сегодня месье проигрывал. Завтра — пожалуйста, мы будем только рады. Вчера — тоже, с превеликим нашим удовольствием. Но только не сегодня.
Американец уже с трудом сдерживал себя.
— Я ничего не понимаю. Вы должны мне объяснить, иначе…
— Ну, раз месье требует, я объясню. Видите ли, в азартных играх существует древняя традиция, которая предписывает, что игроку нельзя позволять проигрывать в тот день, когда его жена или возлюбленная умерла.
Холстед на мгновение зажмурился. Потом очень тихо спросил:
— Вы… вы хотите сказать, что слышали, что моя жена умерла… сегодня?
— Но это же очевидно, месье. Это очень печально. И у нас нет никакого желания отбирать у человека деньги в такой день, когда мы чувствуем, что он играет без должной осторожности. Это было бы дурно и низко.
Холстед затолкал в карман три тысячи франков. Он в нерешительности потоптался на месте, теребя в руках остальные деньги: семь тысячефранковых банкнот. Потом, не поднимая глаз на кассира, спросил:
— Откуда вы узнали мое имя то, что моя жена сегодня умерла?
— О, месье, до меня дошли эти печальные вести.
— От кого?
— От крупье за вашим столом, месье. Это он сообщил о том, что вы не должны сегодня проигрывать.
Холстед отошел от перегородки кассира. Его лицо оставалось бесстрастным. Оно не отражало ни горькую печаль, охватившую его, ни жгучую ненависть, которая поднялась в его душе от осознания того, что, наконец-то, он нашел человека, с которым сбежала его жена.
Холстед твердыми шагами подошел к столу, за которым играл. Однако он не стал садиться. Вместо этого он двинулся в сторону крупье. Мужчина, державший в руке маленький шарик из слоновой кости, обернулся к Холстеду. Игроки за столом с интересом смотрели на двух высоких, красивых мужчин, которые стояли, глядя друг другу в глаза. Но даже если бы игроки могли услышать разговор этих двух мужчин, они бы ничего не поняли. Только Холстед и крупье осознавали всю щекотливость ситуации.
— Существует поверье, — тихо проговорил Холстед, — что если позволить игроку проигрывать в тот день, когда его жена или возлюбленная умерла, то это не принесет удачи.
Крупье кивнул в знак согласия. Во рту у него пересохло, хотя лицо внешне оставалось бесстрастным.
Холстед положил на стол семь тысяч франков.
— Эту сумму я проиграл за этим столом сегодня вечером, — холодно произнес он. — Понимаете? Я проиграл эти деньги за вашим столом, и я оставляю их здесь.
Крупье молчал. Его лицо побелело как мел.
— И еще одно, — добавил Холстед. — По поводу этого поверья. Должен предупредить, что в вашем случае оно будет абсолютно верным. -
Дублерша
МОЖНО легко понять, что собирается сделать женщина. Беда лишь в том, что обычно она этого не делает.
Я говорю об Анне Итман. Она была высокой блондинкой с как будто бы постоянно сонными глазами, которая произвела в мире кино фурор, сравнимый с эффектом от созерцания океанского лайнера водоизмещением в десять тысяч тонн. Начиная с ее самого первого фильма, все поняли, что кинокомпания «Делюкс Арт» приобрела себе диву, способную, что называется, выбросить за окно любые запреты и табу. Юные, зрелые и даже стареющие представители обоих полов буквально сходили с ума по Анне. Единственным недостатком было то, что их восторженное исступление не ограничивалось их кругом. Оно передавалось и самой Анне.
Я… Да что я, просто скромный, бедный ассистент режиссера, на которого обращают внимание не больше, чем на земляного червя. И я тоже не мог отвести взгляд от этой женщины. Так же, как не мог отвести взгляд от своего босса — но уже по другой причине. Я, словно ястреб, внимательно слежу за своим шефом. Если я вижу, что он морщит лоб, это верный признак того, что он пытается думать, и тогда я начинаю думать за него. Это избавляет его от массы бесполезных хлопот.
До того как Анна начала поднимать настроение жаждущим коммивояжерам, она перебивалась случайными заработками в качестве модели в нью-йоркских фотостудиях. Она переехала в Голливуд, чтобы пробоваться в кино, и оказалась одной из немногих, кому удалось добиться успеха. Ее кинопробы были сродни высоким пробам драгоценных металлов, и она сыграла свою первую, маленькую роль с таким блеском, каким блестит новенький серебряный доллар. Потом мы подписали с ней долгосрочный контракт и дали ей главную роль. Успех был огромный, и наш юридический отдел сам себя хвалил за то, что у юристов хватило мозгов включить в ее контракт множество хитрых пунктов, защищавших нас от любых неожиданностей, за исключением эпидемии чумы и мировой войны.
Анна была очень красива. Она, как магнит, притягивала к себе взгляды. Роли у нее были без слов, но зато как она играла! Как играла! Однако, не осознавая, что обладает совершенной красотой, и, зная при этом, что является звездой экрана, она была порой чересчур капризна.
Эта женщина могла придумать больше способов задержать съемки и ввергнуть нас в дополнительные расходы, нежели директор киностудии. Она приезжала, когда ей вздумается, уходила, когда хотела, по малейшему поводу впадала в истерику и вообще заявляла всему миру, что она — ВЕЛИКАЯ Анна Итман, и что у нее есть душа.
Вот в каком кошмаре я очутился. Наш помощник исполнительного продюсера, который делает всю работу за своего босса, а зарплату получает в десять раз меньше, показал мне контракт Анны.
Сначала я испустил дикий рев, а потом подал неплохую мысль режиссеру. Правда, мое предложение он оценил гораздо позже, но это не стало для меня сюрпризом.
В контракте Анны был один пункт, который гласил, что в случае плохого самочувствия, выражения недовольства, проявления капризов или в других ситуациях явной нетрудоспособности студия «Делюкс Арт» могла заменить актрису на съемках, но при этом оставить в титрах имя кинозвезды. Другими словами, если Анна начинала слишком задирать нос, мы имели право взять вместо нее другую женщину и снимать ее под именем Анны Итман. Между прочим, на раскрутку этого имени мы потратили миллион долларов.
Сделали мы так? Еще как сделали! Мы нашли девушку из массовки и пригласили ее. Я случайно оказался на собеседовании, которое проводили мой босс и ассистент по кастингу. Когда она вошла в комнату, я готов был поклясться, что это Анна Итман собственной персоной, за исключением того, что ее не сопровождала русская борзая на поводке.
Она представилась как Фрэнсис Джонс и заявила, что ее цель — сниматься в кино. Боссы объяснили ей ситуацию. В течение года ей будут платить фиксированную зарплату — пятьдесят долларов в неделю; на следующий год контракт будет продлен с небольшим повышением еженедельного жалованья. Она должна досконально изучить Анну Итман: ее поведение, стиль, манеру держаться и что там еще, чтобы в случае, если с Анной вновь случится один из ее истеричных припадков, мы могли бы быстренько ввести Фрэнсис в фильм и продолжить съемки. Мы договорились, что, когда будем использовать ее в качестве актрисы-дублерши, она будет получать сто пятьдесят долларов в неделю в течение всего периода, пока она будет сниматься.
Фрэнсис была, несомненно, разумной женщиной… и в этом, определенно, превосходила Анну. И она чуть не сломала кончик пера, подписываясь под контрактом, — так ей не терпелось побыстрее начать новую жизнь. На следующий день мой босс привез ее на съемочную площадку и познакомил с Анной, объяснив последней что к чему.
Мы убедили Анну, что она ничего не сможет с этим поделать, и буквально в течение одной недели знаменитой блондинке пришлось смириться с существованием Фрэнсис.
Что же касается нас, то мы довольно быстро поняли, что добились небывалого успеха. У этой Фрэнсис Джонс все было на месте: и глаза, и уши, и способности! С утра до вечера она торчала на съемочной площадке, изучая великую Анну. Через пару недель она стала одеваться, как Анна, ходить, как Анна, смотреть, как Анна, и даже, черт возьми, говорить, как наша кинозвезда! Мисс Анна Итман стала внимательнее относиться к своему собственному поведению, чего мы, в общем-то, и добивались.
Время шло, как сказал бы поэт, и мы затеяли съемки грандиозного кинофильма с Анной в главной роли. Но, как только мы добрались до важнейших сцен, разразилась катастрофа. До этого Анна вела себя тише воды, ниже травы, и я уже было подумал, что вулкан успокоился. Однако, когда он взорвался, грохот его извержения можно было услышать, наверное, и в Солт-Лейк-Сити. Анна разругалась буквально со всеми работниками киностудии и пригрозила, что немедленно уйдет со съемочной площадки. Мой шеф, которого Анна довела до белого каления, отреагировал моментально:
— Давай, — согласился он. — И ты увидишь, что нам наплевать. Мы просто используем Фрэнсис Джонс, чтобы закончить картину под твоим именем.
Но Анна не блефовала. Она покинула площадку, как надменная королева, а режиссер послал меня сообщить Фрэнсис, чтобы та гримировалась и облачалась в костюм.
Превосходно! Конец нашим бедам! Вот та женщина, которая знает каждый жест Анны, каждое ее движение. И которая может использовать все это даже более естественно, чем сама Анна.
Для Фрэнсис не составило труда быстро доказать, что она знает все об Анне. За шесть месяцев она изучила кинозвезду настолько детально, что практически сама стала Анной. И еще как стала!
Целую неделю мы проливали горькие слезы. Наш план был идеальным — просто абсолютно идеальным.
Вы спросите, какова же причина того, что мы теперь разорены? По какой причине мы вынуждены были приползти на коленях к роскошному бунгало Анны, чтобы умолять ее вернуться?
А причина в том, что той частью натуры Анны, которую Фрэнсис впитала в себя лучше всего, была невообразимая капризность мисс Итман! -
Возмездие
КРАСИВАЯ и надменная блондинка с открытой враждебностью смотрела на посетительницу. Ее голос прозвучал резко, как треск сосулек.
— Ну? — спросила Юнис. — И чего же вы хотите?
В строгой обстановке библиотеки посетительница выглядела весьма неуместно. Ниже ростом, чем Юнис, она была жгучей брюнеткой. Но у нее было приятное лицо, она обладала спокойствием и умиротворенностью, которых явно недоставало блондинке.
Мэри была одета в простое магазинное платье темно-синего цвета, единственным украшением которого были белый воротничок и маленькие белые манжеты. С первого взгляда на нее можно было понять: это гордая, образованная, уважающая себя женщина среднего класса.
Юнис была совершенно другой. Выражение ее лица было холодным и покровительственным. Она излучала роскошь и эгоизм, а за ее высокомерным взглядом не скрывалось ни капли милосердия.
Мэри чувствовала себя неуютно. Она поколебалась несколько мгновений, а потом робко заговорила.
— Миссис Уоллес, — сказала она, — вы ведь собираетесь разводиться с Джоном, не так ли?
— Да.
— Не правда ли, что вы собираетесь привлечь меня в качестве соответчика в вашем бракоразводном процессе?
— Да, это так.
— Не правда ли, миссис Уоллес, что вы также собираетесь впутать в это дело и моего сына?
— Вот ведь негодяй этот Джон! — с досадой воскликнула Юнис. — Бесспорно!
— Вы не должны этого делать, — произнесла Мэри.
— Но вы же не отрицаете, что этот ребенок — его?
— Нет. Я этого не отрицаю.
— Тогда как вы смеете просить меня, чтобы я избавила вас от участия в моем бракоразводном процессе? Я очень рада, что Джон пострадает. Он ведь сделал меня посмешищем. Бессовестный, никчемный, подлый…
— Я знаю Джона, миссис Уоллес. Может быть, даже лучше, чем вы. Согласна, что он последний мерзавец, но я пришла говорить не о нем. Джон не отличается смелостью, и это правильно, что он должен пострадать. Но я прошу вас не втягивать меня в это дело. И не ради себя, а ради мальчика. Да, он сын Джона, — Мэри воинственно вздернула подбородок. — Но он также и мой сын, миссис Уоллес. Разве вы не видите, что хотите сделать? Вы собираетесь разрушить всю его жизнь… Причем без всякой на то причины. Вы ведь можете развестись с Джоном, совершенно не упоминая при этом меня или мальчика. Вы можете получить желаемую вами свободу, не разрушая сразу две жизни. И, конечно же, мой мальчик имеет право на проявление к нему чуткости.
Юнис не на шутку рассердилась.
— Почему это я должна проявлять чуткость? Развод — это еще не все, чего я желаю. Я хочу, чтобы Джон страдал, и, откровенно говоря, хочу, чтобы вы страдали тоже. Не потому, что я когда-то любила Джона… а потому, что вы оба меня обманули.
Мэри сделала шаг вперед.
— Разве вы не можете проявить милосердие — или сочувствие — к невинному ребенку?
— Ни в коей мере. У меня свои принципы. И, кроме того, я уже достаточно долго терплю вашу дерзость. Я давно не сталкивалась с такой потрясающей наглостью… И вы приходите ко мне за милосердием? Я не испытываю сочувствия к женщинам, подобным вам, и к детям, которые…
— Остановитесь! — Мэри не повышала голоса, но глаза ее пылали. — Предупреждаю вас, миссис Уоллес, — не продолжайте.
Юнис щелкнула пальцами.
— Вы предупреждаете меня? Что за дешевый театр!
— Да, предупреждаю. Я просила вас по-хорошему, а теперь требую — не упоминайте во время бракоразводного процесса ни моего имени, ни имени моего сына. Я пыталась быть вежливой, миссис Уоллес. Я пришла к вам за пониманием… Умоляя об одолжении, которое вам ничего не стоит…
— Мне это стоит многого. Я устала от Джона и всего его семейства. Чем больше он страдает, тем больше мне это нравится. То же самое касается и вас, и его незаконнорожденного отпрыска…
Лицо Мэри стало белым, как мел.
— Не забывайте, что я пришла к вам с уважением. И помните, что я вас предупредила.
— Вы что, действительно угрожаете мне?
— Можете считать и так, — ответила Мэри серьезно. — Помните, что вы сражаетесь за корыстное право отомстить никчемному мужчине. А я сражаюсь за будущее моего сына.
Спокойное поведение Мэри взбесило Юнис. Ее злость выплеснулась через край, и потоки ядовитых слов полились с губ, которые могли быть такими мягкими и нежными. Она наговорила много. Много всего… Горько, хлестко, жестоко. Мэри стояла в дверях, слушала и с жалостью смотрела на разгневанную женщину.
— Вы сами не заслуживаете милосердия, миссис Уоллес. До свидания.
С этими словами Мэри вышла из комнаты. Юнис была на грани нервного срыва. И все из-за дерзости этой женщины!
На следующий день она подала исковое заявление о разводе. Дело получило широкую огласку в газетах, и Юнис осталась очень довольна.
Своей радостью Юнис наслаждалась ровно два дня. На третий день, проснувшись, она села в постели, чтобы выпить свой утренний кофе. Взгляд ее случайно упал на газету, где она увидела собственную фотографию. На странице выделялся крупный заголовок, а статья под ним сразу заставила Юнис вспомнить спокойствие и решительность в глазах Мэри.
"Вчера во время общественных слушаний на бракоразводном процессе по иску миссис Юнис Уоллес против Джона Уоллеса случилась сенсация. Мэри Уоллес, которая считалась одним из «виновников процесса», сделала заявление для прессы, представив, по-видимому, неопровержимые доказательства того, что она семь лет была замужем за Джоном Уоллесом, и что они никогда не разводились. Самым поразительным в создавшейся ситуации является то, что при данных обстоятельствах миссис Юнис Уоллес никогда не была законной супругой Джона Уоллеса". -
Людоед
ТЕДДИ Слейд был славным парнем, если не считать того, что он всегда хотел кого-нибудь поколотить. Или, по крайней мере, говорил, что хотел этого.
Если по совести, то никто из нашей компании ни разу не видел Теда в действии, но по тому, как он говорил об этом, можно было сделать вывод: ДжинуТанни*очень повезло, что Слейд не стал делать карьеру в профессиональном боксе.Gene Tunney (полное имя Джеймс ДжозефТанни*) — американский боксер-профессионал, чемпион мира в супертяжелом весеJames Joseph Tunney; 1897–1978 гг.
Но я не хочу, чтобы у вас сложилось о нем неверное представление. Мы все и вправду были без ума от Теда. Он был крупный малый, явно склонный к полноте, но при этом — щеголь и транжира. У него была приятная улыбка и целый запас острот, которые он умел вовремя ввернуть в разговор. Но эта его тяга к кулачным разборкам самым странным образом постоянно проявлялась в его поведении.
Например, останавливаем мы такси. И кто-то из нашей компании вскользь говорит, что таксист, якобы, недобро на нас посмотрел. Так Тед обязательно расправит плечи и выскажется в таком духе, что таксисту очень повезло, что он — Тед — не заметил его взгляда.
Или, допустим, на вечеринке кто-нибудь скажет что-то обидное про кого-то другого. Тед в такой ситуации всегда заметит:
— Ну, если он хочет неприятностей, ему не придется их долго искать.
Как я уже сказал, никто из нас ни разу не видел этого людоеда в действии, но мы дружили уже несколько лет, и он вроде как создал себе репутацию этакого каннибала, жующего на завтрак сырую человечину. Когда он был рядом, мы чувствовали себя под защитой.
Мы все были холостяками, которые днем работали, а по вечерам славно гуляли. И во время одной из таких пирушек у нас впервые появилась возможность реально проверить утверждения Слейда.
Началось все довольно невинно. Мы выпивали в какой-то третьесортной забегаловке и типа ждали Джонни Томаса, который обещал там с нами встретиться. За пару столиков от нас сидел мужчина лет около сорока, который держался так, словно он мог горы свернуть и скалы передвинуть.
Не то, чтобы он был похож на профессионального боксера. Вовсе нет. У него были блестящие черные глаза, кустистые брови и самые роскошные усы из всех, какие я когда-либо видел. Эти усы привлекли наше внимание. Мы успели сделать несколько придирчивых замечаний по их поводу, пока кто-то случайно не заметил девушку, которая была с этим «Старым Усачом», как мы его окрестили.
Я на своем веку встречал разных милашек, но готов поклясться, что эта крошка была просто высший класс. И еще какой высший! Ростом чуть больше пяти футов, красивая, как картинка, с фигуркой, как у ангелочка. И одета она была сногсшибательно. Усач не мог оторвать от нее взгляд, да и она как будто бы не возражала против его ухаживаний и разговоров.
И вот, как только мы увидели, что в дверь входит Джонни, эта парочка поднимается, чтобы уйти. Они проходят мимо нашего столика, и тут Тед Слейд отпускает одну из своих шуточек.
Она не была остроумной. Я бы даже сказал, что шутка вышла довольно грубой, и она напрямую касалась Усача и его подружки. Усач неторопливо оглядывается, но потом движется к выходу. Как только он выходит, к нам присоединяется Джонни Томас. Он услышал прозвучавшую шпильку Теда, но не засмеялся, а, напротив, скорчил какую-то озабоченную гримасу.
— Слушайте, — спросил он, — кто тут из вас хохмил, когда этот большой парень выходил со своей Царицей Савской?
Мы все посмотрели на Теда.
— Ну, я, — признался Тед. — Просто сделал замечание. Никого не хотел обидеть. Я, бывает, и похлеще шучу.
— Ты достаточно резко выразился, — говорит Джонни, — потому что, знаешь, Тед, этот большой парень слышал тебя, и его, кажется, сильно взгребло. Он сказал, что проводит девушку домой, а потом вернется сюда, чтобы вышибить дух из того, кто над ним посмеялся.
— Он ни за что не вернется, — ухмыльнулся Тед, но вид у него был совсем не радостный.
— Не успокаивай себя, приятель. И не думай, что этот человек остановится на полпути. В этой птице веса, наверное, двести сорокфунтов*. Тед заметно побледнел. Он пожал плечами и сказал свою обычную фразу:примерно 110 кг
— Ну, если он хочет неприятностей, ему не придется их долго искать.
— Я уверен, что так и будет, — говорит Джонни.
Потом он поворачивается к нам.
— Скоро здесь станет довольно жарко, а, ребята?
Мы согласились. Я случайно поймал взгляд Джонни, который подмигнул мне. Я понял, что он что-то замышляет, но не знал, что именно. А спросить я не рискнул, дабы не испортить все дело. Мы подробно обсудили предстоящую схватку, причем сразу стало ясно, что Слейд не очень-то разделяет наш энтузиазм. По сути, он дал понять, что не одобряет потасовок в общественных местах, и что лучше всего будет, если они сейчас просто поднимутся и уйдут.
Мы были в полном восторге. Не то, чтобы мы не одобряли Слейда, но было забавно видеть, как он впервые явно струхнул.
На Теда было жалко смотреть. Собственно говоря, мы поставили его в такое положение, когда ему ничего не оставалось, как открыто признаться, что он испугался. Да мы и сами сразу поняли, что он был напуган до чертиков.
Прошло три часа, но большой парень так и не появился. Тед смекнул, что Усач уже не придет, и настроение его улучшилось. Вернулась к нему и его обычная агрессивность.
Тед начал объяснять, насколько мудро поступил Старый Усач.
— Я, конечно, рад, что мне не пришлось ему накостылять, — заметил он. — Да я особенно и не хотел наезжать на этого хлюпика.
Через двадцать минут Тед стал уже совершенно невыносим. По его словам выходило, что Усач должен был быть счастлив, что ему удалось унести оттуда ноги. Мы даже стали жалеть, что большой парень больше не вернулся.
Тем не менее всю следующую неделю Тед старался держаться подальше от этого бара.
Прошло дней десять. Как-то раз мы все заскочили в придорожную закусочную. Облюбовали столик в углу, заказали светлого пива и только устроились, как кто-то из нас воскликнул:
— Господи! Смотрите-ка, кто идет! И прямо в нашу сторону!
Да, это был он. Усач, который, казалось, стал еще больше и массивнее, чем раньше. При виде его Тед позеленел, на лбу у него выступили капли пота. Джонни Томас шутливо ткнул Теда под ребра.
— А вот и твой шанс, Тедди, — сказал он. — Только смотри, не убей его.
Тед Слейд поднялся. Его била крупная дрожь. Слегка пошатываясь, он двинулся к Усачу и остановился прямо перед большим парнем. А потом…
— Послушайте, старина, — кротко начал Тед. — По поводу того вечера… Я чертовски сожалею о том, что случилось. Правда, я не желал обидеть ни вас, ни вашу подругу. Мне очень хотелось встретиться с вами, чтобы извиниться. Я, действительно, ужасно сожалею и хочу надеяться, что вы не будете держать на меня обиду. Я… я бы никогда не стал подшучивать над таким джентльменом, как вы. И над юной леди тоже…
Большой парень пристально смотрел на Теда из-под кустистых бровей. И когда Тед сделал паузу, чтобы перевести дух, Старый Усач сказал такое, что мы все чуть не свалились под стол, за исключением, пожалуй, Джонни Томаса, который единственный остался невозмутим.
— Pardon,m'sieu*, — вежливо промолвил Старый Усач. — Я не понимать по-английски.Прошу прощения, месье -
Новый расклад
Я грею ноги у газового камина, когда в комнату влетает Сэм Даулинг, лицо которого светится от счастья. Он хватает меня за руку и награждает таким рукопожатием, которое, скорее, напоминает хватку "Дросселя" Льюиса.
— Ба! Да это же старина Эдди Муни! — восклицает Сэм.
— А кого ты еще ожидал увидеть? — ворчу я.
Но, если честно, я и сам рад встрече с этим старым клоуном. Думаю, ни в одной водевильной труппе не найдется двух таких закадычных друзей, какими были мы с Сэмом.
Я, конечно, не последний человек в театральном мире. Имя Эдди Муни много раз красовалось на афишах успешных постановок. Но до Сэма мне далеко. Сегодня Сэм Даулинг, пожалуй, лучший комик с серьезным лицом из всех, кто участвует в эстрадных представлениях.
— Когда ты вернулся из Лондона и того прекрасного города, который я называю Развеселым Парижем? — спрашиваю его я.
— Сегодня утром. Я только что отчебучил несколько шуток с таможенниками.
— Ты опять собираешься играть со старой доброй Америкой? — вновь спрашиваю я.
Улыбка сходит с его лица.
— Вот поэтому я пришел прямо сюда, Эдди. Я пришел прямо к тебе, чтобы задать несколько вопросов.
— Что уж там, давай, — машу я рукой. — Я ведь просто живая книга ответов.
Он усаживается в мое самое мягкое кресло и закуривает английскую сигарету.
— Эдди, — внезапно спрашивает он, — это правда, что вы с Бэсс развелись?
— Правда, — отвечаю я. — И слава богу. Аллилуйя!
— Ты ее больше не любишь?
— Ни больше и ни меньше, Сэм. Я ее совсем не люблю.
— Господи! Как я рад это слышать.
— И я рад объявить тебе об этом, Сэм. Мне потребовалось два года, чтобы собраться с духом и зачитать этой женщине Прокламацию об освобождении, которую я недавно сочинил. Да, в общем-то, это была ее собственная идея. Вместе мы с ней никогда не могли прийти к единому мнению. Так что теперь я готов принимать поздравления.
— Я не для этого вернулся из Европы, — говорит он как-то странно. — Во всяком случае, не для того, чтобы поздравлять. Мы ведь с тобой всегда были добрыми приятелями, не так ли, Эдди?
— Лучшими в мире.
— Мы никогда не давали друг другу плохих советов? Не пытались надуть друг друга?
— Да нет же! Но, черт возьми, к чему ты клонишь?
— А вот к чему, — говорит он мрачно. — Когда ты женился на Бэсс, я проклял эту страну. И знаешь почему? Потому что, Эдди, я был без ума от этой женщины. Чуть не сорвался с катушек. Я уехал подальше, так как знал, что если останусь, то поневоле буду с ней пересекаться. Но когда я прочитал в газетах, что вы развелись, я отменил все свои выступления в старом добром Лондоне и сразу же вернулся. И первым делом я пришел к тебе, чтобы спросить, останемся ли мы по-прежнему друзьями?
— Разумеется, — отвечаю я. — Но все-таки к чему ты клонишь?
— Я хочу жениться на Бэсс, — говорит он, — если, конечно, она не будет против.
В ответ я громко и хрипло смеюсь.
— Если она не будет против? О, боже! Сэм, да тут расклад проще некуда. Слушай, если дать этой женщине хоть малейший шанс связать свою жизнь с человеком, имеющим такую репутацию в шоу-бизнесе, какая есть у тебя, она последнее белье с себя снимет.
Этот дурень только улыбается.
— И ты все это переживешь, Эд?
— Переживу? Господи! То, что она выйдет замуж, мне глубоко безразлично. Но то, что ты собираешься жениться на ней… Сэм, ради всего святого, подумай серьезно и не делай этого.
— Почему, Эдди?
— По многим причинам. Думаю, ты еще не успел узнать подробности моего развода с этой бабенкой, не так ли?
— Нет, — отвечает он. — Не успел.
— Ну, тогда слушай. Я не стал бы говорить плохо ни об одной женщине в мире, даже если бы это была моя жена; но, Сэм, эта девчонка не стоит даже коробочки театральной пудры. Да, я женился на ней, и наши имена не сходили с афиш. Все было замечательно, потому что и я не бездельник, да и она, должен признать, не лентяйка. Она красива, поет и танцует. Что еще нужно актеру от хорошей партнерши? Но, Сэм, в конечном итоге она натурально свихнулась.
— Как так, Эдди?
— Она стала жутко высокомерной. Слушай, ты работал со мной, и знаешь, какой я покладистый парень. У меня полно приятелей, все зовут меня по имени, и все такое. Но как только я объединился с Бэсс… В нее как черт вселился! С утра придет на репетицию и начинает придираться к оркестру: то ей не так, и это не эдак. Все ей не по нутру. Она впустую тратит репетиционное время и доводит музыкантов до белого каления. Другие артисты начинают нервничать, потому что тоже хотят порепетировать с оркестром, но какое ей до них дело? Ей все равно. Она оставит им пару минут времени после того, как угомонится. Но только угомонится ли она? Вот в чем вопрос! В полдень начинается представление, мы с ней выступаем отлично, а другие артисты терпят фиаско, потому что у них не было возможности все отрепетировать. Понимаешь меня?
— Понимаю, — говорит Сэм. — Но это не кажется таким ужасным.
— Не кажется? Ну, так знай же, что это еще не все. Мы ведь знаменитые исполнители; и Бэсс начинает выделываться перед другими артистами. Ведет себя надменно. Не разговаривает с ними. Да еще делает при этом ледяное выражение лица. Думаешь, им это нравится? Поверь мне, здоровяк, им это совсем не нравится. Я пытаюсь все это прекратить, и что в результате? Ровным счетом ничего. Если я тусуюсь с другими артистами, Бэсс на меня дуется. Если не тусуюсь — они обижаются. В конце концов, не только она заслужила репутацию тщеславной сучки, но и бедный Эдди Муни, который никогда в жизни не имел врагов, стал изгоем среди своих друзей.
Сэм смотрит на меня телячьими глазами.
— Я от нее без ума, Эдди. И ничего не могу с этим поделать.
— То есть, ты хочешь сказать, что после всего, что я тебе рассказал, ты все равно собираешься жениться на ней?
— Я готов рискнуть.
Гляжу на него и вижу, что он совершенно серьезен. Он один из тех больших болванов, которым если что в голову втемяшится, то это оттуда и молотком не выбьешь. Поэтому только для его же блага я решаю кое-что ему посоветовать.
— Послушай, Сэм, — говорю я. — Мне все равно, женишься ты на Бэсс или на другой моей бывшей жене, которой у меня, правда, пока нет, и вряд ли когда-нибудь будет. Но я убедительно прошу тебя, Сэм, не спеши и будь осторожен. И раз у тебя в мозгу не хватает серого вещества, чтобы самому понять это, так послушай меня. Бэсс нужен партнер на сцене. Ты артист, каких еще поискать! Вы с ней могли бы состряпать представление, на котором был бы полный аншлаг. Так почему бы тебе не поработать с ней три-четыре месяца просто как с партнершей, а? Не как с женой. Так ты сможешь внимательнее к ней присмотреться.
Сэм с минуту морщит свой лоб.
— Это кажется разумным, — наконец признает он.
— Разумным? Приятель, да это самое мудрое, что может быть. Если после того, как ты понаблюдаешь за ней некоторое время, ты все-таки не перехочешь на ней жениться, то это уже чисто твое дело, и ты сам роешь себе могилу.
Тогда он встает и протягивает мне руку.
— Ты отличный парень, Эдди Муни. Я все сделаю так, как ты советуешь.
Ну, в общем, он уходит. А вскоре до меня долетают слухи о том, что они с Бэсс репетируют какое-то изумительное шоу. Планируется грандиозное турне, и билеты на спектакли раскуплены на двадцать недель вперед.
Поверьте, я счастлив, что мне удалось уберечь этого кретина от опрометчивых действий. Я очень хорошо знаю Сэма и уверен, что он ни за что не станет поощрять экстравагантные выходки Бэсс.
Почти через полгода возвращается он в Нью-Йорк, а я в это время играю на Бродвее. Однажды вечером мы с ним встречаемся на Пятьдесят девятой улице и идем прогуляться в парк. Я жду… вот-вот он выговорится. И он, действительно, начинает рассказывать.
— Эдди, — говорит Сэм, — ты дал мне про Бэсс абсолютно верные сведения. Она и вправду достает других артистов, и время на репетициях тратит почем зря. Она ужасно высокомерна, и…
— Слушай, приятель, — перебиваю я его, — можешь мне об этом не рассказывать. Но вот как она могла ввести в заблуждение такого порядочного парня, как ты?
— Это ей удалось, — говорит Сэм. — Поверь, Эдди, все, что ты рассказывал мне о Бэсс — истинная правда. И еще какая правда!
— Все артисты ненавидят ее, ведь так?
— Ну, я бы не говорил столь категорично…
— А музыканты готовы ее линчевать?
— О, господи!
— Ну, Сэм, — говорю я ему, — думаю, ты получил хороший урок, не так ли?
— Конечно, — с жаром отвечает он. — Конечно, Эдди, я раскусил эту чертовку.
— И каков теперь расклад? — интересуюсь я.
— Отличный, — отвечает он. — Во-первых, мы с Бэсс больше не партнеры.
— Хороший мальчик. И осенью ты будешь выступать один?
— Ага.
— В таком случае, — спрашиваю я, — что ты будешь делать целое лето?
Сэм смотрит на меня идиотским взглядом.
— Видишь ли, — объясняет он, — мы с Бэсс поняли одну вещь. Да, мы не можем ужиться с ней на подмостках сцены, но зато отлично ладим вне работы. Поэтому мы собираемся превратить это лето в прекрасный долгий медовый месяц. -
Кабаре
АГЕНСТВО направило Джойс Уолдрон к нам, и я с первой же минуты понял, что она слишком хороша для нашего шоу. Да, она имела успех — и еще какой!
Вся ее прежняя жизнь стала для меня очевидной еще до того, как она рассказала мне о себе. Все это было старо как мир. Просто еще одна певичка, которая для своего родного городка была этакойТетраззини*и думала, что она в состоянии покорить большую оперную сцену. Но на деле ее хватило лишь на то, чтобы выступать в заштатном кабаре ради скудного заработка, позволявшего ей держаться на плаву.Luisa Tetrazzini (1871–1940 гг.) — знаменитая итальянская оперная певица (колоратурное сопрано)
Да, у нее был голос — и неплохой. Так что я никак не мог понять, почему она не попыталась сделать себе певческую карьеру. Но, как бы то ни было, в нашем шоу она была звездой — и вовсе не из-за своего голоса.
Если говорить совсем уж начистоту, то Джойс Уолдрон обладала фигурой, которая просто сводила мужчин с ума. Соблазнительные выпуклости были как раз там, где нужно. Ямочки на щеках кокетливо подрагивали. Смазливое личико, красивые волосы… И, поскольку она была звездой всего представления, на ней было надето гораздо меньше одежды, чем позволяет закон. Но она нисколько не возражала против этого.
Она много работала и как-то сводила концы с концами. У нее не было богатых пожилых покровителей. Мы платили ей всего лишь сотню в неделю. Поэтому я был и рад за нее, и огорчен одновременно, когда один из крупных бродвейских продюсеров подкатил к ней с заманчивым предложением. Однако я чуть не упал, когда узнал, что она ему отказала. Я обозвал ее идиоткой и спросил, почему она так поступила.
И она мне объяснила. Ее отцу почти семьдесят. Он вдовец. Настоящий южанин, как о них пишут вкнигах*. Он знал, что его дочь не сделала карьеру оперной певицы, но думал, что она стала неплохой актрисой. Конечно, он понимал, что она выступает в кабаре, где зрители во время представления пьют и едят, но что он, собственно, знал о такого рода заведениях? В Нью-Йорке он никогда не бывал. Разумеется, он считал, что она покоряет всех своим голосом, а не фигурой. И если бы она пошла работать в большое эстрадное ревю, то даже он начал бы подозревать, что дело неладно.Стереотип американца-южанина — аристократ и джентльмен. Например, Эдгар Алан По, разбирая творчество своего коллеги У. Г. Симмса, заметил: "Он южанин и сочетает южную гордость, южную нелюбовь к торгашеству с южной пассивностью и неумелостью во всем, что касается наживания денег"
— И что бы он сделал, если бы узнал? — спросил я.
Ее глаза затуманились.
— Боюсь даже подумать об этом, — сказала она испуганным голоском. — У него очень старомодные взгляды. Нет, ну правда. Мне даже страшно представить, что будет, если он когда-либо узнает, что я…
Она кивнула на сцену, где в обнимку скакали наши двадцать красоток.
Неужели эта женщина так боялась своего старика? Думаю, да. Не столько потому, что он знал о том, что она выступает в кабаре, сколько потому, что он считал весь Нью-Йорк вертепом разврата. Должно быть, он думал, что она демонстрирует исключительно свой золотой голос. Отчасти так оно и было: богатый, сочный тембр, проникновенная манера исполнения, популярные песни-баллады… и удовольствие для глаз, которое она доставляла зрителям во время своего пения. То, что именно своей фигурой она зарабатывала на жизнь себе и ему, ее отец, конечно же, не знал.
Пока все шло неплохо. У нас был замечательный сезон. Джойс была на высоте и, поскольку у нее была работа, чувствовала себя вполне раскованно. Правда, когда она оказывалась за кулисами, то держала себя так, что любой "мистерЛотарио"*, подавился бы собственной скабрезной остротой.Lothario — герой пьесы Николаса Роу "Кающийся грешник" (1703 г.), послуживший прообразом Сэмьюэлю Ричардсону для его Ловласа (Ловеласа) в романе "Кларисса Гарлоу" (1748 г.). В англоязычной традиции оба имени стали нарицательными для соблазнителя женщин.
Это случилось в конце весны, однажды вечером. Дело было так. Со своим потрясающим номером Джойс выходила в девять пятнадцать. До нее плясали наши красотки, потом занавес закрывался. Затем можно было услышать, как из-за кулис раздается чудный голос Джойс, которая пела прекрасную вокальную партию. И только зрители уже настраивались увидеть чопорную даму в кринолине, как тут появлялась она — почти такая же девственная, как Ева, но в десять раз красивее. Вот вам! Неожиданность и контраст одновременно. Голос ангела и фигура роскошной женщины — к вашим услугам.
Я не видел, как они вошли; наблюдал за нашими милашками, которые демонстрировали свои таланты. Но вскоре я их заметил. Оба сидели за столиком.
Один мужчина был средних лет, благородной наружности, хотя одет был совсем не так, как принято на Бродвее. Другой…
Я сразу понял, что это был майор Уолдрон собственной персоной. Рослый, величавый, с прямой осанкой, несмотря на свои годы. Седовласый, с бородкой типа эспаньолки и с резкими, будто высеченными из гранита, чертами лица. Мужчина с большой буквы! Он пристально смотрел на маленькую сцену в противоположном конце зала. На сцену, где вот-вот должна была появиться Джойс.
Она уже пела за кулисами, и лицо ее отца приняло такое выражение, какого я никогда ни у кого не видел раньше. Тут было все: и восхищение, и гордость. Гордость чистокровного южанина. Гордость настоящего джентльмена, который буквально боготворил свою идеальную дочь.
Сильный, чарующий голос Джойс, казалось, заполнил все пространство зала. Она пела сентиментальную балладу. Старый джентльмен продолжал смотреть туда, где в свете прожекторов сейчас должна была показаться его дочь, готовая начать свой изумительный стриптиз.
У меня засосало под ложечкой. Предпринимать что-либо было слишком поздно. Я смотрел на старого майора с тем ощущением ужаса, какое бывает, когда смотришь на человека, приговоренного к смертной казни.
Хотя для него это будет, наверное, даже хуже, чем казнь. Я вдруг ясно осознал, что стоит ему бросить лишь один взгляд на девушку на сцене — и его душа будет убита. По-другому ее раздевание он просто бы не воспринял. Через секунду он увидит ее — свою дочь, — которая предстанет перед алчущей публикой… практически обнаженной!
И вот она появилась. В зале наступила тишина, которая ту же сменилась взрывом аплодисментов, когда Джойс медленно выступила вперед, демонстрируя свои соблазнительные формы и продолжая при этом петь своим волшебным голосом.
Я робко глянул на майора Уолдрона и… испытал самое большое потрясение в своей жизни.
Он смотрел прямо на нее. И если раньше на его лице уже было написано восхищение, то теперь оно просто светилось от счастья. Он был невообразимо горд тем, что толпа рукоплещет его дочери, и что именно он — отец этой девушки!
Это было невероятно. Никакого ошеломления! Никакого возмущения! Майора буквально распирало от гордости.
Песня закончилась… Джойс отступила назад, раскланялась и скрылась за кулисами. А майор Уолдрон все еще продолжал аплодировать.
Я ничего не понимал. Протиснувшись к их столику, я тронул за плечо мужчину, который сопровождал майора. Тот обернулся, и я поманил его пальцем.
Мы остановились в нескольких футах от столика. Мужчина представился как мистер Дженкинс.
— Я знаю, о чем вы хотите меня спросить, — сказал он. — И мы должны помочь Джойс сохранить ее тайну.
— Ее тайну? — ахнул я. — Но ведь ее отец сам все видел!
Дженкинс медленно покачал головой и вполголоса произнес:
— Нет. Он ничего не видел. Он совершенно слепой. -
Счастье за пятьдесят центов
ЗАВЕДЕНИЕ "У Хэнка" находится в Голливуде. Оно работает без перерыва и трижды в день бывает забито настолько, что лишь посвященные — завсегдатаи кинотусовки, знающие некое кодовое слово, — могут найти свободный столик.
Причина этого двоякая. Во-первых, общеизвестно, что нигде в Голливуде не предлагают еду лучше, чем еда в этом ресторане, или по более разумным ценам. Во-вторых, благодаря привлекательному сочетанию горячих блюд и деликатесных закусок здесь формируется постоянная клиентура из кинозвезд.
Когда в семь часов вечера сюда прибыл Бак Мейсон, количество обедающих было максимальным. Однако, будучи довольно известным актером, мистер Мейсон без труда протиснулся сквозь толпу и кратко известил метрдотеля, что хотел бы поговорить с Джимом. Это был пароль. Джим — полноватый, но довольно привлекательный джентльмен, который являлся совладельцем заведения, — радушно приветствовал вновь прибывшего и усадил его за один из небольших столиков у задней стены.
Бак Мейсон кивнул головой нескольким знакомым и хмуро уставился в меню. Он был жутко расстроен: ему до чертиков надоела ресторанная пища и проживание в гостиницах.
А ведь так было не всегда. Еще шесть месяцев назад у Бака был собственный дом в Беверли-Хиллз, где он отлично проводил время и развлекался с друзьями.
Потом Хелен ушла от него. Их последняя ссора стала для Бака неожиданностью. Теперь он понимал, что в семейной жизни вел себя достаточно деспотично, не всегда был справедлив к Хелен; но он думал, что она преданно любит его, и только когда стало совсем уже поздно, — когда она ушла от него без всяких объяснений, — он сообразил, что зашел слишком далеко.
И еще он понял одну вещь. Неважно, что когда-то она испытывала к нему чувства, — теперь она его больше не любила. Она не кричала и не жаловалась. Она лишь с горечью объявила ему о своем решении. А потом просто ушла.
Потрясенный, он предложил ей финансовую помощь. Обещал давать достаточно денег для того, чтобы защитить ее от косых взглядов, которыми в Голливуде одаривали всех, у кого недоставало наличности. Она поблагодарила его, но тут же заявила, что вполне может сама о себе позаботиться. На следующий день она ушла… И он не пытался ее вернуть, потому что окончательно осознал, что она его не любит.
Сегодня — как и вчера, и позавчера, и в другие дни, — Бак снова думал о ней. Из-за того, что все его мысли были о женщине, которую он потерял, он не замечал ничего вокруг. Но когда блондинка-официантка принесла ему еду, он вдруг увидел, что за соседним столиком сидела… Хелен. Она сидела к нему вполоборота. На ее щеках играл румянец. Глаза были устремлены вперед.
Его сердце судорожно сжалось. Если бы только он решился заговорить с ней; если бы осмелился сказать, как он скучал, как сожалел обо всех неприятностях, доставленных ей за годы их совместной жизни, как, ложась спать, он каждый раз молил, чтобы ее любовь к нему не умерла безвозвратно… Но, нет! Он ей больше не нужен… это он видел ясно. Хелен выглядела еще более красивой, еще более уверенной в себе, еще более привлекательной, чем когда-либо. Она была в отличной форме; а может быть (он закусил губу при этой мысли), все дело было в другом мужчине.
Он не посмел заговорить с ней. И она, казалось, даже не догадывалась о его присутствии. Мейсон молча бросал на нее жадные мимолетные взгляды. Ненавидел себя за то, что упустил свой шанс на счастье, за то, что не смог по достоинству оценить то, что имел когда-то. Если бы только он оказался ей нужен…
Хелен закончила свою трапезу, и Бак автоматически отметил, что она съела всего лишь один бутерброд и выпила стакан молока. Пара за соседним столиком поднялась и покинула зал ресторана, оставив около тарелки монету в пятьдесят центов — чаевые официантке.
Потом Бак Мейсон увидел нечто; нечто удивительное. Он увидел, как Хелен бросила жадный взгляд на пятидесятицентовую монету. Он увидел, как она нарочно уронила салфетку на пол и наклонилась, чтобы поднять ее.
И когда она выпрямлялась, он отчетливо увидел, как она стащила эти полдоллара, оставленные на соседнем столике для официантки.
С пылающими щеками, Хелен немедленно поднялась и направилась к выходу. Она шла быстро, словно преступник, который боится, что его обнаружат.
И тут он понял. Внешний лоск Хелен был не более чем маскировкой. На самом деле у нее все было плохо. Она отчаянно нуждалась в деньгах!
Он вскочил со своего места и бросился за ней вдогонку.
— Хелен, — задыхаясь от волнения, воскликнул он, — позволь мне помочь тебе.
Она бросила на него испуганный взгляд.
— Мне не нужна помощь, Бак.
— Напротив… Я видел, как ты только что украла полдоллара. Значит, тебе нужны деньги. Пожалуйста, Хелен… Половина всего, что у меня есть, принадлежит тебе. Если бы не ты, у меня вообще ничего бы не было. Позволь тебе помочь…
— Нет, Бак. Не при данных обстоятельствах.
— Данные обстоятельства! — его голос задрожал. — Видит Бог, Хелен, в этих обстоятельствах виноват я сам. Каким же я был идиотом! Понимаю, что тебе на меня наплевать; уверен, ты не дашь мне еще одного шанса. Но, что бы ты обо мне ни думала, дорогая, я люблю тебя больше, чем когда-либо, и… и…
Его голос сорвался. И вдруг, неожиданно, на его руку легла маленькая теплая ладонь.
— Так вот ты о чем, Бак.
— О чем же еще? О, дорогая…
Они шли молча; слишком счастливые, чтобы говорить о чем-либо. Они похоронили прошлое и теперь смотрели в будущее; в будущее, которое, как они знали, будет наполнено счастьем, а не горечью прошлых лет.
Он просил, чтобы она воссоединилась с ним тем же вечером, но она настояла, чтобы он подождал до утра — так он мог бы убедиться, что его сочувствие к ее бедственному положению не испарится бесследно.
Когда она добралась до своего номера, ее глаза светились от счастья. Она долго стояла у окна, глядя на миллионы огней Голливуда и на далекие горы, темнеющие на фоне лунного неба.
Потом она села за стол и на листке бумаги с эмблемой отеля написала короткую записку. Записка была адресована официантке номер девять, работавшей в заведении "У Хэнка". Сверху Хелен пометила: "Важно" и "Лично". -
Страховой случай
В тот день, когда она получила в наследство тысячу долларов, Марта Моррелл и ее молодой муж сели рядышком, чтобы спокойно обсудить, что делать с этими деньгами.
Тысяча долларов — сравнительно небольшая сумма, но молодым людям она представлялась огромным состоянием. Ему было тридцать шесть. Она была на три года младше. Он зарабатывал семьдесят долларов в неделю, но, после того, как они платили за квартиру, страховку, оплачивали хозяйственные нужды и откладывали небольшие суммы на врачей и лекарства, от этих денег практически ничего не оставалось.
Так что, для молодых супругов эта тысяча была хорошей прибавкой к семейному бюджету. Впервые в их руках оказались такие деньги; и теперь они с воодушевлением планировали, как потратят их на важные и нужные вещи: внесут платеж в фонд страхования сбережений, купят пакет шестипроцентных облигаций, сделают первый взнос на приобретение маленького коттеджа в пригороде. Но, в конце концов, они ведь были так молоды и так влюблены друг в друга, и они так истосковались по большим дорогам и приятным загородным пикникам… Поэтому Марта потратила свое наследство на покупку автомобиля.
Это был красивый маленький седан, обещавший им счастливые минуты, которых прежде они никогда не знали. Это было воплощение их мечты и удовлетворение амбиций. В глубине души они сознавали, что эта покупка была абсурдной, но они были в том возрасте, когда абсурдные поступки кажутся восхитительными. Что касается молодой жены, то она даже мысли не допускала о том, насколько это было расточительно.
Она ревниво заботилась об их совместном счастье и знала, что Эдди всегда страстно хотел иметь машину. Ничто другое не имело значения, кроме того, что они должны быть счастливы. И теперь, когда у них был автомобиль, они могли сидеть рядышком в кабине, слушая урчание мотора и проносясь по проселочным дорогам. А по воскресеньям они выезжали на поиски новых укромных уголков, где могли устраивать для себя пикники.
Марта была очень великодушной и настаивала на том, что автомобиль принадлежит мужу точно так же, как и ей. В конце концов, он принял это как должное и стал ездить на нем на работу. Она не возражала. Если обладание машиной доставляло ему удовольствие, она была более чем счастлива.
И только когда он начал уезжать один по вечерам, она почувствовала себя ущемленной. А через несколько месяцев она заметила, как изменились отношения между ними. Он как будто специально придумывал причины, чтобы быть подальше от жены, и те дни, когда он уезжал один на автомобиле, превращались для нее в долгие и горькие часы одиночества.
Она терпеливо ждала и, когда он возвращался, спрашивала себя, не слишком ли он учтив, не слишком ли блестят его глаза, не слишком ли он ласков с ней — одним словом, не пытается ли он загладить какую-то вину.
Постепенно обладание автомобилем стало ее тяготить. Вместо того чтобы сблизить их друг с другом, этот механизм откровенно их разлучал. Марта была озадачена и сбита с толку.
Но однажды вечером, когда он опять уехал по делам, и пустота их маленькой квартирки стала для нее абсолютно невыносимой, она решила встретиться с подругой. Женщины сели на трамвай и поехали в центр города, чтобы посмотреть в кинотеатре новый фильм. Когда трамвай остановился на одной из остановок, Марта выглянула в окно и увидела нечто, что заставило ее сдавленно вскрикнуть.
— Что с тобой, Марта? — обеспокоенно спросила подруга.
Марта через силу улыбнулась.
— Ничего.
— Ты так побледнела. Как будто что-то случилось.
— Не говори глупостей. Ничего не случилось. Абсолютно ничего.
К тому моменту, когда двери трамвая закрылись, маленький автомобиль снаружи уже умчался вперед. За рулем был Эдди Моррелл. А рядом с мужем Марты сидела девушка…
Фильм оказался кошмарным. Она обрадовалась, когда подруга предложила уйти до завершения сеанса. И вот она снова одна в квартире. Сидит в напряженном ожидании.
Ей было горько и обидно. Ее собственный автомобиль… Автомобиль, купленный ею, чтобы обеспечить счастье, которого она так жаждала. Увидев мужа в обществе другой женщины, Марта была ужасно шокирована… но даже и теперь она не могла до конца поверить в то, что он ее разлюбил. Она пыталась оправдать его действия тем, что ему тоже вскружили голову свобода и независимость, пришедшие вместе с машиной.
Когда тем вечером Эдди вернулся домой, он был, как обычно, оживленный и веселый. В ответ на заботливые расспросы о ее самочувствии Марта сослалась на головную боль. Однако на следующее утро она предложила, чтобы он оставил машину ей.
Марта старательно убеждала себя в том, что он разлюбил ее… учитывая то, что ей было уже известно. Но ее страшила неизвестность будущего.
В полдень она позвонила ему в офис.
— Эдди! Случилось кое-что ужасное.
Неподдельное беспокойство в его голосе наполнило ее радостью.
— Надеюсь, не с тобой? Ты не заболела?
— Не со мной, Эдди. С машиной. Я ехала по дороге и попала в аварию. Машина разбилась.
— А с тобой все в порядке? Ты не ранена?
Она возликовала. Никаких сомнений. Никаких мыслей о машине. Только одна забота о ней.
— Я в порядке, дорогой. Но машина разбилась.
— Да черт с ней, с машиной. Главное, что с тобой все в порядке.
Пауза. А потом короткое смущенное:
— Вот как...
— Что такое, Эдди?
— Я выгляжу глупо, милая, но когда ты сказала про аварию, ты меня просто убила. Я до сих пор в холодном поту. Я чуть ума не лишился, когда представил, что с тобой что-нибудь могло случиться.
— Для тебя это так важно, дорогой?
— Важно? — его голос дрожал от возбуждения. — Мне кажется, Марта, что до этой аварии я даже не понимал, как ты мне дорога…
А в это время в офисе крупной страховой компании озадаченный клерк разговаривал с одним из руководителей.
— Шеф, эта авария с автомобилем Моррелл какая-то странная. Как только мы узнали о ней, я сразу выехал на место происшествия. Там дорога идет под уклон и выходит к скале… Туда приезжают туристы, чтобы полюбоваться видом. И я нашел одного мальчишку, который клянется, что он видел, как миссис Моррелл подогнала машину к обрыву, вышла из кабины, сняла ручной тормоз, после чего машина упала со скалы и разбилась вдребезги. И еще парнишка говорит, что она посмотрела вниз на обломки, а потом быстро пошла прочь. И при этом она улыбалась.
Начальник клерка выглядел очень серьезным.
— Хм, — хмыкнул он. — Мы, безусловно, должны все это тщательно расследовать.
— Нет, не должны, — возразил клерк. — И это самое странное. Миссис Моррелл категорически отказывается оформлять страховую претензию. - ×
Подробная информация во вкладках
Сердитый
Спокойный
